Сон и явь в сезон дождей - книга о Таиланде
» » Сон и явь в сезон дождей — книга о Таиланде, глава 3

Сон и явь в сезон дождей — книга о Таиланде, глава 3

размещено в: Блоги, Интересное | 1

III.

Второй день путешествия.

Аюттхайя.

Палящее солнце. В Аюттхайе почему-то всегда солнечно. А в мае еще и жарко. Все живое либо в тени, либо в кондиционированных домах и автомобилях. Туристы выходят из машин и автобусов неохотно, с ленцой. Тайские гиды, средоточие предупредительности, энергии и самоуверенности, здесь подают пример спокойствия и стойкости в преодолении стихии, каковое в жаркий день в Аюттхайе состоит в том, чтобы медленно переставлять ноги, держать над головой зонтик так, чтобы он всегда закрывал лицо от прямого попадания солнечных лучей, и без надобности не совершать восхождений по треснутым красным кирпичам на полуразрушенные стены храмов при посещении городских развалин. Старая Аюттхайя – это краснокирпичная тень некогда белого с золотом города, а может быть, и город теней. Этот город жил славно и погиб со славой. Здесь еще должны появляться тени тех, кто пал при его захвате бирманскими полчищами в 1767 году.

Новый город Аюттхайя совсем недалеко, в нескольких километрах отсюда. Там – обычная современная жизнь. Но никто не рискнул, тем не менее, заново обживать старый город. Здесь только развалины под ярким дневным солнцем и раздолье призракам при свете луны.

Оператор работает, пригнувшись к самому глазку визира: солнце настолько яркое, что пользоваться монитором невозможно. Его голова покрыта носовым платком, еще пять минут назад влажным, а теперь почти совсем сухим.

Телевизионная группа снимает два храма, затем серию видов города с разных точек, после чего все едут из Старого города в Королевский «слоновый крааль», построенный во времена расцвета Аюттхайи, который до сих пор используется для выучки боевых и охотничьих слонов. В Таиланде эти древние «слоновые профессии» давно исчезли везде, кроме этого места вблизи Аюттхайи, но и сейчас они востребованы, прежде всего в туризме и кино. В Краале сегодня праздник: впервые за пять лет проводится массовое шоу боевых слонов. Присутствуют все иностранные послы и множество таиландских официальных лиц. В любую минуту ожидается приезд заместителя премьер-министра.

У входа группа молодых девушек в национальных костюмах с гирляндами цветов в руках и несколько слонов с наездниками готовятся встречать высокого гостя у входа в крааль. За последние десять минут здесь же, у входа, собралась внушительных размеров толпа, состоящая из иностранных послов, высокопоставленных тайцев, чиновников местной администрации и жителей Аюттхайи: всех почти одновременно высадили доставившие их автомобили.

Экселенц говорит что-то местному чиновнику и сразу после этого исчезает. Тремя минутами позже приезжает заместитель премьера, и в тот момент, когда он собирается выйти из машины, в его сторону устремляется на огромной скорости слон со счастливо улыбающимся Экселенцем на спине. Слон, не замедлив хода, выхватывает хоботом у растерявшейся девушки гирлянду цветов и спешит дальше. У самой автомашины слон резко останавливается и вдруг с налета встает на одно колено, при этом хоботом подавая гирлянду вице-премьеру. Толпа безумствует. Экселенц легко спрыгивает со слона и с поклоном надевает на шею вице-премьера еще одну гирлянду, еще большую, очень сложного и красивого плетения. Тот улыбается, отвечает «ваем» на «вай» («вай» — поклон, при котором руки сложены перед грудью, как при чтении молитвы), потом дружески дотрагивается до плеча Экселенца и они вместе идут по направлению к входу в крааль. Офицеры охраны в штатском вытирают пот со лбов одинаковыми носовыми платками.

Представление начнется чуть позже, после небольшого фуршета, на котором представлены блюда традиционной кухни Аюттхайи, включая знаменитую «Лодочную лапшу», Куай Тиеу Рыа. Когда гости наконец занимают места на веранде, более тридцати слонов выходят на арену, чтобы продемонстрировать свое искусство.

Именно эти слоны вместе со своими наездниками-«махутами» снимались в батальных сценах таких известных кинокартин, как «Марко Поло» и «Легенда о Сурийотхай».



В те времена, когда главной ударной силой европейских армий еще была закованная в латы тяжелая рыцарская конница, на азиатских полях сражений уже многие сотни лет главную роль играл боевой слон – с тактической точки зрения единственный существовавший в древности аналог современного танка. Атака слоновой кавалерии сметала и сминала пехоту противника, и слоновые отряды двух сторон сходилась в смертельной схватке друг с другом.

«Экипаж» боевого слона – четыре человека. Главный из них – воин, сидящий на спине слона в специальном седле, он одет в прочный кожаный доспех с металлическими бляхами и стальной шлем. По социальному статусу он не отличается от западноевропейского рыцаря, это всегда офицер, имеющий достаточно высокий ранг и в гражданской иерархии. Он вооружен круглым щитом и особым мечом для слонового боя: меч насажен на длинное древко и им можно действовать и как мечом, и как копьем. Второй член «экипажа» – слоновод, махут. Он сидит на шее слона и направляет его голосовыми приказами и иногда – уколами специального острого крюка, способного пробить толстую кожу слона в случае неповиновения. Но такое случается редко. Обычно махут просто касается крюком основания уха слона или слегка заворачивает это ухо, и слон послушно меняет направление, встает на дыбы, топчет противника ногами или колет бивнями, на которые надеты острые, как мечи, короткие насадки. Третий человек на слоне, сразу за спиной воина – оруженосец. Его роль в бою очень велика. Он держит в руках охапку «слоновых» мечей и подает воину новый меч, как только сломается или останется в теле противника предыдущий. Часто оруженосец держит над воином зонтик, который здесь играет и роль личного штандарта и знака различия, обозначающего ранг воина, если он – принц Королевской крови, а их в слоновой кавалерии немало. Бой на слонах не настолько быстр, как конный, но в таком бою почти каждый удар меча способен рассечь человека пополам. К силе воина добавляется мощь слона, и поэтому мечи ломаются и теряются часто. Четвертый человек сидит, а точнее – лежит, чудом удерживаясь у самого основания хвоста. Это запасной махут.

Боевых слонов обучали несколько лет, прежде чем они допускались в строй. Обучение слона приемам боя – это далеко не просто дрессировка животного. Слон очень умен и очень спокоен по своей природе, за исключением брачного периода у самцов, когда они «бесятся». На это время обычно прирученного слона изолируют или отпускают пастись со слонихой. Все остальное время слон, несмотря на свои размеры, причиняет минимум вреда окружающему миру. Слоны едят пальмовые листья, высокую траву, побеги растений. Слон не в состоянии наступить ногой на живое существо, он всегда его видит или чувствует, когда проводит хоботом по земле или траве. Когда слон идет, его нога ступает очень осторожно, «перетекая» с пятки на носок. Подошва слона чувствительна, и то, что не почувствует хобот и не увидят глаза, «увидят» стопы.

Обучить слона боевым приемам значит поменять его природу. Слон великолепно обучается, но долго не желает принимать, что кого-то надо топтать ногами и колоть бивнями не за то, что он пытается тебя съесть, а потому что он враг. Но когда обучение заканчивается и слон участвует в первом своем бою, происходит то же самое, что и у человека: он пользуется всеми полученными навыками, чтобы выжить и победить, а потом чувствует гордость победы или горечь поражения вместе с человеком, который вел его в бой.



Из слонового крааля все переезжают обратно в старый город. Здесь, в большой беседке, стоящей на островке посреди живописного озера, приготовлена временная кухня, в которой будет сделана телевизионная запись того, как заместитель премьер-министра Таиланда готовит «Пла Чон Пэ Са», рыбу-змееголова, вареную с ароматными травами. Экселенц собирается ему ассистировать.

Все тайские мужчины умеют готовить, иногда лучше, или гораздо лучше, чем тайские женщины. И если здесь, как и во многих других местах в мире, готовка остается одним из важных женских занятий в семье, для мужчин, не связанных профессионально с общественным питанием, умение приготовить обед или ужин – предмет гордости и искусство, которое демонстрируют только по большим праздникам.

Видя, как ловко и умело зам. премьера и Экселенц справляются с поставленной задачей, сторонний наблюдатель может подумать, что это два знаменитых повара из Аюттхайи демонстрируют свое искусство потенциальным европейским клиентам через посредство телекамеры.

Когда съемка заканчивается, все провожают заместителя премьера до его машины, потом тепло прощаются друг с другом и разъезжаются. Телевизионная группа вместе со Сказочником возвращается на микроавтобусе в гостиницу.

После целого дня работы на жаре трудно удивляться чему-то, пока не примешь прохладный душ и не искупаешься в гостиничном бассейне. Оператор отметает все доводы Сказочника, желающего поскорее просмотреть отснятую пленку, и бурча что-то неразборчивое себе под нос, удаляется в свой номер. Сказочнику остается лишь последовать его примеру. Когда через час они встречаются в номере у Оператора, свежие и готовые ко всему, Режиссер и Сказочник достают и набивают свои трубки.

Когда пленка начинает разматываться, сначала кажется, что ничего не происходит. Потом Оператор догадывается выключить свет и тогда всем становится ясно, что на экране – безлунная ночь. Сквозь тьму проглядывают стены ближайшего храма, того самого, который снимали днем, но только тогда он состоял из ломанного красного кирпича, а сейчас величественно выделяется белизной из окружающей тьмы. Камера поворачивается, через секунду останавливается на ярком пятне, фокусируется. Маленький костер. Вокруг костра орудуют двое мужчин, одежда которых состоит из «пханунг» — отрезов материи, обернутых вокруг чресл наподобие коротких штанов – мужчины жарят кусочки мяса, нанизанные на бамбуковые палочки и воткнутые в землю почти у самого пламени. Рядом стоит корзина с рисом. Тела обоих мужчин блестят от пота в отблесках огня. Поодаль прямо на земле и на циновках сидят в кружок еще несколько мужчин и едят руками рис из большой общей корзины, такой же, как и корзина у костра. Рядом с корзиной стоит керамическая плошка с каким-то соусом, куда едоки обмакивают куски мяса перед тем, как отправить их в рот. Рядом с каждым лежит на земле его оружие – меч или копье, поодаль стоят, опираясь на воткнутые в землю сошки, несколько кремневых мушкетов.

Камера поворачивается еще раз. Открытые ворота в выбеленной кирпичной стене. Видно, как за ними, очень близко от стены, пристают лодки. В них – люди с факелами и оружием, одетые в такие же «штаны», как и те, кто сидит недалеко от костра. В ворота входит процессия: впереди мужчина средних лет, с властным и строгим взглядом и очень прямой спиной. У него, в отличие от окружающих, плечи и грудь прикрыты кожаным доспехом, передняя часть которого сходится треугольником на животе. Большой чуть искривленный меч в инкрустированных деревянных ножнах он держит в правой руке, несмотря на то, что кожаный шнур, привязанный к ножнам, перекинут через его правое плечо. За его спиной – люди с факелами, их мечи висят сбоку вертикально или горизонтально на таких же узких шнурах, как и у их командира. За ними следуют монахи в оранжевых тогах, с горящими свечами в руках, за ними – еще воины, с копьями и мушкетами. Вся процессия – человек тридцать, не меньше.

При появлении командира все сидевшие на земле вскакивают. Командир что-то им говорит, но звука в этой записи нет, как и во вчерашней.

Сотрапезники оставляют еду и присоединяются к процессии. Командир идет к главной ступе храма, той самой, под которой захоронены останки Короля-основателя Аюттии Утхонга, Раматхибоди Первого. В свете факелов основание ступы сверкает тысячами отблесков: свет пляшет на тонких золотых пластинках, которые в течение многих лет приклеивают к ступе молящиеся. Монахи рассаживаются на земле в ряд, миряне – напротив них. Видно, что монахи поют мантры – их рты раскрываются одновременно, а сидящие воины явно притихли, все сидят неподвижно. Потом командир встает на ноги, берет в руки большое деревянное блюдо, на котором лежат явно заранее приготовленные «угощения» для духов – фрукты, корзинка с рисом, плошка с соусом, мясо и рыба, в глубоком поклоне кладет все это у подножия ступы, затем встает на колени и трижды кланяется, сложив молитвенно руки и касаясь лбом земли. Все воины повторяют за ним это движение. Затем командир спиной вперед проползает на коленях три шага и встает на ноги, что-то опять говорит воинам, они немедленно разбегаются, моментально собирают оружие и одежду, сложенную вокруг места давешней трапезы, пакуют съестное и возвращаются к командиру. Он ведет их через ворота к лодкам. Видно, как лодки одна за другой отваливают от берега. В последней лодке отправляются монахи. Камера приближает озеро или болото, которое видно сквозь арку ворот. В отсвете факелов видны начинающие распускаться бутоны лилий. Небо уже начинает светлеть. Экран тоже светлеет и картинка пропадает. Конец записи.

Оператор смотрит в телевизор неподвижным, неотрывным взглядом. Прочищает горло. Говорит:

— Скажите мне, я один это видел, или все видели то же самое?

Несколько секунд общего шума, когда говорят все одновременно. Оказывается, что видели все одно и то же.

— И что же это такое? – спрашивает Режиссер.

— Мы видим прошлое. – отвечает Сказочник, — похоже, это какая-то религиозная церемония перед утренним боем.

Никто не успевает ответить, потому что в этот момент экран снова оживает и на нем возникают знакомые очертания ипподрома Королевского крааля. На арене слоны демонстрируют приемы боя, те самые, которые все присутствующие видели сегодня воочию и снимали на цифровые видеокамеры.

— Ну вот! – восклицает Оператор, — пошла нормальная съемка!

Но что-то неуловимо не так. Тут камера разворачивается на трибуны, скользит вдоль строя солдат-тайцев в белой парадной форме и тропических пробковых шлемах, затем вдоль строя солдат-тайцев в красной парадной форме и тропических пробковых шлемах, и останавливается в самом центре трибун, на Королевском балконе, на котором стоит молодой европеец. На его лице, гордом и благородном – очень легкий, почти незаметный оттенок печали, который едва проглядывает в его умных внимательных глазах, отражающих двойственность его доброй и упрямой натуры. Эта печаль не сиюминутная, она просто присуща этому молодому человеку, и сквозь нее проглядывают все те чувства, которые испытывает европеец, впервые видящий боевых слонов.



Узнав его лицо, Сказочник, который немало часов посвятил изучению визита этого молодого человека в Сиам, понимает, что налет печали на этом лице связан с самим Восточным Путешествием, в которое его отправил отец, частью чтобы продемонстрировать флаг своей Империи в колониальной Азии и двух последних независимых азиатских государствах: Японии и Сиаме, а частью, чтобы помочь сыну забыть одну знакомую принцессу, забывать которую тот, однако, совершенно не собирался.

Молодой человек носит гусарские усы и одет в Лейб-Гусарский мундир. На балконе он стоит без головного убора. Слуга, стоящий чуть позади него, держит в одной руке его кивер, а другой своей рукой изредка почти незаметно вкладывает в руку своего господина влажные салфетки, которыми молодой человек быстро вытирает лоб и шею и так же незаметно отдает обратно.

За спиной молодого Престолонаследника – свита, тайцы и европейцы. Чуть в стороне фотограф-таец медленно и методично, деталь за деталью, собирает и устанавливает свой аппарат. Неподалеку от него художник-европеец делает карандашный набросок того, что происходит на арене, изредка перебрасываясь фразами с другим европейцем, который стоит, опираясь на парапет балкона, и временами делает короткие записи в блокноте.

Сказочник роется в памяти в поисках имен этих людей, и некоторые находит. Другим членам группы, привыкшим видеть портреты Престолонаследника в более позднем возрасте и другом статусе, с бородой в дополнение к усам и в полковничьем пехотном мундире, требуется время, чтобы разглядеть сходство и определить примерную дату происходящего по дизайну одежды и техники. Других действующих лиц этой картины они не знают.

Внезапно на балконе и на арене происходит общее движение. Слоны прерывают представление, все Сиамцы и иностранцы на балконе поворачиваются к входу в крааль, вполоборота к камере, и затем все одновременно склоняются в глубоком поклоне. Слоны на арене, поощряемые наездниками, встают на колени. Экран гаснет.

— Это что, Николай? – восклицает Режиссер.

— Какой Николай? Царь Николай? Николай II? – спрашивает Оператор.

— Тогда еще не царь, — поясняет Сказочник, — Цесаревич, наследник престола. Это 1891 год. Восточное путешествие.

— И что, он правда был в этом краале и смотрел ту же программу?

— Да, был и смотрел. Это подробно описано в дневниках князя Эспера Ухтомского. Это он, видимо, стоял у парапета, и что-то писал в блокноте.

— А почему все вдруг стали кланяться, даже слоны?

— Потому что они поняли, что через несколько секунд окажутся в самом Высочайшем присутствии, в каком можно оказаться за свою жизнь на земле Сиама. В крааль прибыл Король Чулалонгкорн Великий, Рама Пятый.

— Ты уверен, что это не кадр из какого-то фильма?

— Уверен. Не снял никто пока фильма о визите будущего российского Императора в Сиам.

— Похоже, мы все сегодня перегрелись. – подводит итог Оператор.

— А вчера?

Оператор смотрит в уже опустевший экран и говорит:

— Я попытался переписать вчерашнюю запись на другую кассету. Она не записалась. Вообще. А на первой кассете осталась. А сегодня – это. Утром проверю всю аппаратуру. Если это чьи-то шутки, он дошутился!

Все в полном молчании расходятся переодеваться к ужину.



Из дневника сказочника.

Ужинали сегодня в ресторане «Голова Нага». Экселенц пригласил еще с полдюжины своих друзей, так что было очень весело. Он постоянно перемещался с одного конца стола на другой, заговаривал с кем-то, потом подсаживался к нам, говорил минут пять с нами, затем исчезал куда-то с кем-нибудь из гостей и опять возвращался. Когда дело дошло до кофе и многие из друзей посла отбыли, невзирая на продолжавшийся третий час ливень и автомобильные пробки, которые он наверняка вызвал, все перешли из кондиционированного помещения на веранду и расселись вокруг большого стола, которого как раз хватило на всю компанию. Дождь принес свежесть и прохладу, а вентиляторы, подвешенные по углам потолка, не давали прохладе улетучиться.

Посол спросил, что понравилось из блюд сегодняшнего ужина. Все назвали по несколько блюд, причем два блюда назвал каждый: острое карри с жареной уткой и остро-сладкий салат из помело.

— Ну, с салатом из помело все ясно, это вариация фруктового салата с грейпфрутом с добавлением тайских специй и кокосового молока. Что касается Кенг Пхет Пет Йанг, карри с уткой, оно стало известно совсем недавно, только в начале шестидесятых годов двадцатого века. Хотя существовало это блюдо, вероятно, еще со времен Аюттхайи. Дело в том, что карри с жареной уткой относится к так называемой «тайской Королевской кухне», секреты которой веками хранились так же строго, как государственная тайна. Только в нынешнее царствование они стали достоянием всех тайцев и влились в рецептуру тайской кухни. Когда ныне царствующий монарх, Его Величество Король Пхумипхон Адульядет Великий, повелел раскрыть народу секреты Королевской кухни, это было настоящим событием для всей страны.

К тому времени Король уже сделал очень много для своего народа. Он построил ирригационные сооружения по всему Таиланду, лично участвуя в разработке и исполнении каждой стадии каждого проекта. Он инициировал и лично наблюдал за развитием программы, давшей Таиланду первые молочные фермы и обеспечившие стакан молока в день каждому ребенку в каждой школе и каждом детском саду страны. Эта работа занимала огромную часть личного времени Его Величества, но все его подданные знали, что сам Король считает эту работу выполнением Монаршего Долга перед своим народом. Открытие рецептуры Королевской кухни было совсем иной программой. Это была личная жертва, продолжившая вековую традицию постепенной либерализации и модернизации монархии, которую поддерживали Короли династии Чакри: прадед Его Величества Король Монгкут разрешил людям простого звания обращаться к нему на аудиенциях, в то время как раньше это было привилегией немногих представителей знати и высших чиновников государства. Дед Его Величества, Король Чулалонгкорн Великий регулярно встречался со своими подданными всех рангов и даже начал свое царствование с введения пакета реформ дворцовых законов и церемониала, коренным образом изменивших дворцовую жизнь, до этого регулировавшуюся жестким сводом правил, унаследованным Сиамом от древней Империи Ангкор. Эти правила практически не менялись в течение тысячи лет. В этом смысле открытие рецептуры Королевской кухни стало шагом к еще большему сближению Короля и его подданных.

Сразу же появились специализированные рестораны, и в первые годы они всегда были полны народу и в обед, и в ужин, и между ними. Потом постепенно ажиотаж спал – не потому, что дворцовая кухня наскучила или приелась, а потому, что в первые годы публикации с рецептами Королевской кухни можно было пересчитать по пальцам, зато Королевские повара, по тем или иным причинам покинувшие дворец, открывали рестораны Королевской кухни один за другим, обучая своих родственников и друзей искусству приготовления дворцовых блюд. А потом эти же повара и их ученики написали поваренные книги, которые в большом количестве издавались в семидесятые-восьмидесятые годы и издаются до сих пор. И теперь то же самое карри, Кенг Пхет Пет Йанг, можно найти в любом заведении, предлагающем разные виды карри с рисом.



Кенг Пхет Пет Йанг это продукт смешения двух кухонь: тайской и китайской. Жареная на углях утка – Пет Йанг – это распространенное китайское блюдо, которое можно попробовать везде, где живут китайцы. С ним делают лапшу или едят с рисом. Кенг Пхет – это красное карри из красного острого перца. Вы знаете, как делается карри? Сначала делается густая паста из перетертого в ступе или молотого сушеного красного перца с добавлением других специй и наполнителей, а потом она разводится водой и в ней варят, точнее, доваривают мясо или креветок, курицу, утку или рыбу, заранее уже вареные в бульоне или жареные тем или иным способом.

Считается, что карри придумали в Индии. Однако наши карри настолько не похожи на индийские, что возникает уверенность, что они возникли сами по себе, хотя и не без некоторого индийского влияния. Главное отличие тайского карри в том, что оно делается с красным перцем в качестве основного элемента, придающего блюду остроту, в отличие от индийских карри, в которых главное – шафран, гвоздика и черный перец. Благодаря красному перцу тайское карри почти всегда острее индийского.

Ясно, что тайское карри, такое, каким мы знаем его сейчас, появилось не раньше XVI, а то и XVII века.

— Извините, Экселенц, — перебил посла Режиссер, — а почему именно тогда?

— Потому что до этого времени в Сиаме не знали красного перца. Тогдашние тайские блюда, даже карри, делались на основе черного перца, причем часто – недозрелого черного перца, когда он еще не черный, а зеленый. Эти блюда и сейчас распространены, правда в них теперь тоже добавляют немного красного перца. Например, тайское «зеленое карри», Кенг Кхиеу Уаан.

С красным перцем произошло примерно то же, что в России с картофелем. Когда в Россию попал картофель?

— Во второй половине XVIII века, причем не сразу прижился.

— Вот. А теперь – он считается традиционной русской едой, и многие уверены, что картошка – исконно русское блюдо. Хотя на самом деле в Евразии до открытия Америки картошка вообще не росла, как и кукуруза. И как красный стручковый перец.

Спросите сейчас кого-нибудь из современных тайцев о происхождении красного перца, и многие из них с уверенностью скажут: он возник в Азии, скорее всего в Таиланде. Причем на такой же вопрос о кукурузе, которая тоже «вписалась» в тайскую кухню в то же самое время, когда и красный перец, большинство скажет: это американское растение. Как и в случае с картошкой, это вовсе не невежество. Люди просто не понимают, как что-то, настолько ассоциирующееся с родной культурой, с этой ни с чем несравнимой остротой заправленных красным перцем блюд тайской кухни, может иметь иностранное происхождение.

И тем не менее, красный перец в Сиам привезли из Америки фаранги, белые иностранцы. Видимо, португальцы, потому что именно они в XVI веке имели колонии и в Азии и в Америке одновременно, да и в Аюттхайе они появились раньше других европейцев, и именно с Португалией было заключено первое в истории Сиама дипломатическое соглашение с европейской державой…

Когда мы добрались до гостиницы, мне хотелось спать. В номере никого не было. Я быстро обработал записи и лег.

В три часа утра я проснулся, совершенно бодрый и отдохнувший. Когда я вышел из душа, чтобы сесть за письменный стол, меня уже ждал Наг. Он сидел в том же кресле, что и накануне. Ни он, ни я не произнесли ни слова, пока я не сел и не раскрыл блокнот. И тут я снова провалился в какой-то непонятный то ли транс, то ли сон…



Аюттхайя достигла наивысшего расцвета в семнадцатом веке, при Короле Нарае Великом. Держава его была обширней владений французского Короля, а столица по населению превосходила Лондон. Бескрайние рисовые поля, иссеченные аккуратными и ровными оросительными и транспортными каналами, густые леса, полные дичи. Таким был тогда Сиам.

В столицу приезжали посольства китайского Императора. Сиамские посольства побывали при дворе Людовика XIV в Версале. Дипломатические и торговые отношения поддерживались с Португалией, Нидерландами, Великобританией, большинством соседних стран.

У Сиама были враги. Самыми беспокойными соседями были бирманцы, которые нападали на земли Аюттхайи, уводя людей целыми деревнями и насильно переселяя их на свою землю. Война двух крупнейших рисоводческих буддийских государств-соседей шла из века в век, сменяясь непрочным миром, длившимся иногда по полстолетия, и вновь разгораясь. Пограничный камень Великого Рамкхамхенга у Перевала Трех Пагод, на котором еще во времена величия Сукхотхаи был выбит на трех языках – древнетайском, старобирманском и Пали, языке священных буддийских книг – текст договора о вечном мире с Бирмой, не раз и не два видел воинские колонны, проходившие мимо него, чтобы вновь и вновь нарушить древний договор.

При Короле Нарае, в конце XVII века, армия Аюттхайи уже была вооружена европейским огнестрельным оружием наряду с традиционными мечами, копьями и алебардами, в ее составе были полк японской гвардии, полк португальской гвардии, наемные роты европейских мушкетеров и рейтарской конницы, да и сама армия быстро модернизировалась, переходила к европейской тактике боя и европейской воинской организации. Японцы и португальцы служили добровольно: за службу Король наделял их землей, как и своих собственных воинов, и разрешал строить свои отдельные поселения. Европейские наемники приглашались тогда, когда война была неминуема. В мирное время их в Аюттхайе было мало и из них формировалась одна гвардейская рота охраны дворца, еще по одной иностранной гвардейской роте набирали из японцев и португальцев – подданных Сиама.

Самыми консервативными в армии были части слоновой кавалерии. Попытки устанавливать на слонах пушки не увенчались успехом: привычные к звукам боя слоны, тем не менее, не смогли привыкнуть к грохоту и отдаче орудий на своей спине и пугались, сбрасывая с себя и пушку и людей. Поэтому слоны продолжали играть роль «танков без огневой мощи», и воины по-прежнему сражались «слоновыми» мечами на длинных древках, только добавив к ним мушкеты и пистолеты, выстрелы из которых не так сильно пугали слонов.

Аюттхайя раз за разом успешно отбивала атаки врагов. Когда скончался Король Нарай, к власти пришел его родственник Король Пхетрача, раньше командовавший слоновой кавалерией. Он практически повернул вспять историю: расформировал иностранные воинские части, выгнал большинство иностранцев из страны, разорил иностранные поселения, одним словом, изгнал без разбора все иностранное – и хорошее, и плохое. Но и тогда, когда в результате этих действий прекратилась модернизация армии, сиамцы все еще продолжали одерживать победы.

Потом наступили долгие дни мира. Собственные внутренние конфликты не позволяли бирманцам снарядить очередной поход на Сиам, затем в Бирме шли реформы, и бирманцам снова было не до конфликтов с соседями.



Со временем страсти вокруг иностранцев в Сиаме улеглись, и Аюттхайя снова стала городом-котлом, в котором вместе «варились» сиамцы и лаосцы, китайцы и индийцы, англичане и голландцы. Но ненадолго: дни ее уже были сочтены. Аюттхайя была по-прежнему одной из богатейших столиц мира, экспорт риса в азиатские колонии европейских государств и в Китай приносил огромные доходы, сиамские посольства регулярно посещали все соседние страны, сиамские монахи помогали восстанавливать буддизм на Цейлоне – родине исповедуемого в Таиланде буддизма направления Тхеравада. По-прежнему Аюттхайя вызывала зависть соседей, но власть ее над собственными провинциями ослабла, регулярная армия была небольшой и в войне, по-старинке, все надежды возлагались на воинскую повинность и ополчение.

Последняя для Аюттхайи война началась в 1758 году с победы. Однако, это была победа у самых стен города. А через несколько лет, в 1765 году, бирманцы вернулись, снова прошли через всю страну и снова осадили Аюттхайю. Осада длилась больше года. В конце концов, в результате предательства, бирманцам удалось ворваться в одни из ворот города. Начался последний, решительный штурм. Город пал. Он был разорен и сожжен дотла. Король и наследный принц погибли в этом бою, остальные члены Королевской фамилии были уведены в Бирму. Прекратилась последняя династия Королей Аюттхайи.

Пожар охватил весь город. Каменные статуи и стены храмов, не поврежденные ядрами вражеских пушек во время боя, лопались от невыносимого жара. Несмотря на пожар, армия завоевателей продолжала грабеж храмов и жилищ. Большим статуям Будды, которые невозможно было увезти с собой, бирманцы отбивали головы.

Великолепные резные здания красного дерева сгорали без остатка, именно так перестал существовать Большой Королевский дворец. И с ним вместе погиб город, который когда-то вырос вокруг этого дворца. Он погиб навсегда, несмотря даже на то, что в нем, среди развалин, еще несколько месяцев после штурма оставалось немного жителей и небольшой бирманский гарнизон. Само имя Аюттхайи растворилось в дыму пожара и исчезло, оставив только один след – оно вошло, как составная часть, в длинное тайскоязычное имя новой столицы, Бангкока. И только через сто шестьдесят лет, в 1926 году Король Рама Седьмой повелел вернуть городу и провинции имя Аюттхайя.



Я оторвал глаза от блокнота и посмотрел на замолчавшего гостя.

— Это все на сегодня?

— Да. Вам еще надо немного поспать перед выездом.

— А что мы сегодня видели в записи? Что это был за отряд?

— Это была сотня из отряда генерала Таксина. Вы видели ночь перед его прорывом из города. Он до этой, последней ночи держал в тайне свои планы, и только перед самым рассветом собрал своих офицеров и приказал готовиться к выступлению. Солдаты, расквартированные в храме Пра Рам, не знали о готовящемся выступлении, встали еще до рассвета, как тогда было принято, и спокойно завтракали. Ели они, кстати, если вы заметили, «Нам Ток» из буйволятины с рисом.

— «Водопадное мясо», с которого капает сок, как водопад? Но ведь это больше лаосская еда, а разве в отряде Таксина были лао?

— Лао в отряде Таксина были. Но на пленке были не они. Просто Нам Ток, так же как и сушеное сладкое «райское» мясо «Ныа Саван», которое едят во всем Таиланде и в Лаосе тоже — это продукты, которые проще всего носить с собой, для воюющей армии они совершенно незаменимы.

— А командир той сотни…

— Я не помню его имени. Он родом из Аюттхайи. Погиб при взятии Чонбури месяцем позже. Уходя в бой, он пришел поклониться основателю города. Король Раматхибоди I, видимо, был предком и святым покровителем его семьи. Ну а второй сюжет, похоже, в комментариях не нуждается. Да. Но вам пора спать. И без возражений, — тоном земского доктора из дореволюционной пьесы сказал он и обозначил движение к двери, хотя до нее не дошел, растворился в воздухе. Мне уже было все равно, и я тотчас заснул.

Автор: Евгений Беленький

Содержание:

Обсуди это с теми, кто живет в Таиланде

Вступайте в Клуб жителей Паттайи — группу для общения русскоязычных жителей и гостей курорта.

Новости, мероприятия, объ…

Опубликовано Pattaya Now 25 сентября 2016 г.

  1. […] Глава 3. Второй день путешествия. Аюттхайя. […]

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *